?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

24 года назад началась первая война в ЧР.
"Новая газета" опубликовала свидетельства очевидцев.


яяяяяяяяяяяяяяяяяяя.JPG

На данный момент 62 132 прочтения*



Хава, 35 лет, ингушка, юрист

(дочь Султана с нашего двора по ул. Заветы Ильича )**

В сентябре 1994 года я перешла в пятый класс. Наша семья жила в городе Грозном в Старопромысловском районе. Мы — ингуши. Четырехэтажная хрущевка с соседями самых разных национальностей представляла собой островок мира. Война началась еще в октябре. Помню, мы с одноклассниками возвращались домой после уроков и увидели, как в небе пролетел военный вертолет. На следующий день раздались взрывы и стрельба. Все говорили, что на город напали оппозиционеры (в декабре 1993 года был создан Временный совет Чеченской республики — орган власти, признанный Кремлем. Временный совет выступал против президента Чеченской республики Джохара Дудаева и с лета 1994 года пытался выбить его из Грозного военным путем.И. А.), но наш район тогда не сильно пострадал. В школу мы, конечно, уже не ходили.

Боестолкновения с участием чеченской оппозиции и дудаевских сторонников длились несколько дней, но это было только начало ада. Страх проникал в душу. Но помню, взрослые даже не допускали мысли, что придет настоящая война, и не верили, что на Чеченскую республику надвигаются российские танки. Только несколько соседских семей вывезли своих детей из города в села.

Хотя, если вспомнить события тех лет, скажу, что все к этому шло, к пропасти. Жить стало тяжело, зарплаты не платили, мама ушла с работы. Закрывались организации, папе задерживали зарплату. В центре города постоянно собирались митинги, на которых люди, преимущественно чеченцы, требовали суверенитета республики, и вообще непонятно чего им было нужно.

Прилавки магазинов мгновенно опустели, зато хорошо работали рынки. Многие жители начали торговать на рынке, так как людям надо было зарабатывать на хлеб. Ни пенсий, ни пособий не было. Выносили из дома последнее имущество: собиралась огромная барахолка, и действовал бартер. Те, у кого имелись деньги, могли себе позволить закупать товары и перепродавать, добавляя пару рублей сверху.

В конце октября 1994 года нас с братом родители вывезли из города к родственникам в Ингушетию. Там мы жили у бабушки. Папа с мамой остались в Грозном, но в декабре, когда начались активные военные действия в городе, бомбежки, в Ингушетию к нам приехала мама. Четыре месяца мы не знали ничего о судьбе отца. Жили мы все это время в городе Назрань. Очень грустное было время. Приходилось выживать. У мамы не было работы, и помню, что мы все вместе — брат, я и мама — ходили торговать на рынок Назрани остатками товара, который был когда-то привезен ею из Польши.

В начале марта 1995 года мы вернулись в Грозный. Папу встретили на пути к дому. Он шел с соседкой Тамарой нам навстречу. Мы с братом бежали к нему изо всех сил, это был единственный раз, когда я видела слезы отца. На тот момент город стал полумертвый. Сгоревшие и разрушенные дома. Стихийные могилы в садах и за гаражами, когда хоронили под обстрелами, чтобы потом в дальнейшем перенести на кладбище.

Электричества и газа не было, воду возили в канистрах и фляге на тележке, дрова искали. За хлебом ходили на хлебозавод, пока его не разбомбили. Соседей в подъезде было мало, в основном русские семьи, которые не смогли выехать из города, и несколько чеченских семей. В городе находилось много российских военных. Каждый день стреляли из танков и автоматов, были слышны взрывы, постоянно летали военные самолеты — у них особый звук, я его запомнила на всю жизнь.

В конце апреля — начале мая начали ходить в школу, которая находилась в другом районе, нашу 55-ю школу сожгли и разбомбили. Помню, чтобы добраться до новой школы, нужно было пройти два российских поста, и всегда был страх, что в тебя выстрелят снайперы.

Таких случаев было немало: ради забавы они стреляли в мирных людей, детей и женщин.

В августе 1996 года опять вспыхнула война (тогда чеченцы отбили Грозный обратно.И. А.). Рано утром загремела сильная перестрелка рядом с нашими домами, попали снарядом к нам во двор, в дерево напротив нашего окна. Мы жили на первом этаже, и все стекла — вставленные недавно — выбило ударной волной и осколками от снаряда. Мы чудом остались в живых.

Чеченские боевики главенствовали в городе. Начались активные военные действия. Сына нашей соседки Тамары убило, дочку ранило. Я слышала, как Тамара кричала. Убило и ранило еще несколько соседей. Первые дни мы прятались в квартире между стенами в коридоре, взрослые говорили, что так безопаснее. Через несколько дней мы ушли в частный сектор — там у нас был свой дом и подвал, в котором было безопасней, по мнению родителей. По дороге к частному дому мимо меня пролетали со свистом пули и попадали то в забор, то в дерево. Практически все ночи в августовскую войну мы провели в подвалах то у себя, то в подвалах у соседей.

Помню, прятались все вместе: русские, ингуши, чеченцы. Все молились Богу.

В ноябре 1999 года снова республику затрясло (началась вторая чеченская.И. А.). В октябре случился обстрел мирного рынка, люди погибли. Покинуть Грозный отец не соглашался. Я думаю, он верил в то, что военные действия продлятся недолго. Меня и маму вывезли из города в конце ноября в Ингушетию к бабушке. Когда я, обняв отца и попрощавшись с ним, села в машину, в голове прозвучал голос: «Обернись и посмотри на него, ты видишь его в последний раз». Так и получилось, что отца я в живых больше не видела.

В феврале 2000 года по новостям объявили, что проезд через КПП «Кавказ» возобновили и что военные действия в Чечне утихли — жители могут возвращаться домой. Мама собрала две огромные сумки с едой и поехала к папе в Грозный. После того как она заехала на территорию города, стало очевидно, что военные действия продолжаются полным ходом. Маршрутное такси, на котором они ехали, обстреляли, мама и еще одна женщина чудом спаслись от осколков. Мама очень тяжело, под обстрелами добиралась до дома по улице Заветы Ильича, где была наша квартира, но там отца не нашла. Квартира была разграблена мародерами и пустовала. От дома мало что осталось, верхние этажи завалились. Она узнала от ближайших соседей, что папа ушел в частный дом прятаться в подвале с другими нашими соседями по частному дому.

В частном доме мама отца тоже не нашла, она начала его звать, на ее крик вышел из подвала старик и сказал, что в округе нет никого в живых, кроме него. Он ей сообщил, что в этом месте недавно были зачистки российскими военными, так называемой 58-й армией, и чтобы она искала отца среди трупов во дворах. Она нашла отца расстрелянным в соседском дворе, рядом с другими людьми, с которыми он прятался в подвале. Рядом с телом лежал его простреленный паспорт и его дипломы.

Также были расстреляны наши соседи-старики супруги Тумгоевы и русский сосед. Его военные расстреляли, чтобы был «интернационал».

За ту страшную ночь, которую мама провела в Грозном, она поседела, а на ногах у нее отошли все ногти. Она везла тело отца под обстрелами, положив его на санки и завернув в плед и ковер. Так мама прошла пешком по городу Грозному много километров. На выезде из города она смогла найти маршрутку и договориться, чтобы ее с телом отца вывезли из Чечни. Водитель согласился с условием, что на постах с военными она будет договариваться сама. По военной традиции это означало бесконечные взятки и поборы, чтобы выпустили. Отца мама привезла в наше родовое ингушское селение, и папу похоронили в соответствии с мусульманскими канонами на родовом кладбище.

К сожалению, с того момента, как не стало отца, глубокая боль становится с годами все сильней, и время совсем не лечит.


Полина Жеребцова, 33 года, писатель-документалист

Моя семья многонациональна. В нашем доме всегда были Тора, Библия и Коран. Я не выезжала из военной зоны ни одного дня. Я не сидела в подвалах. Когда четвертый, третий, второй этаж сложились под бомбами на первый, я находилась в доме — кирпичной четырехэтажной хрущевке — и писала дневник. Удушливая гарь и кружащаяся метелью побелка пришли вместе с холодом — на улицу вылетела часть стены с окном. Ни отопления, ни электричества, ни воды. Чтобы пить, мы собирали черный от гари снег и топили его в ведре.

Война началась, [когда] мне было девять лет, закончилась, когда почти исполнилось двадцать. Школа работала с перебоями: снаряд залетит во двор, мы полежим под партами, а затем снова слушаем, что диктует учитель. Все эти годы я делала записи и продолжила вести дневники в мирных регионах России и в Европе. Четверть века фиксирую судьбы, даты и события.

В моем раннем детстве довелось наблюдать много красоты и добра: город Грозный утопал в зелени и цветах, в пруду плавали лебеди, дети баловались у фонтанов. Пасху и Уразу-байрам соседи справляли вместе.

Многонациональную республику ставили в пример как процветающую. За несколько лет до войны произошли разительные перемены: зарплаты, детские пособия и пенсии перестали выплачивать, деньги в банках пропали, а хлеб, сахар и масло стали выдавать по талонам в колоссальных чертыхающихся очередях. Люди выносили из дома на рынок вещи и меняли на картошку.

В столицу республики из горных сел хлынули сторонники независимости, которые начали стояние на митингах. У нас во дворе среди жителей разговоров о независимости не было, люди выживали, семьи многодетные — некогда заниматься политикой.

Когда на город пошли русские танки, никто не верил, что начнется война. Был Марш Мира.

Люди толковали, что во всем виновата нефть. Что не будь этой нефти, республику отпустили бы с миром. Первыми под бомбами погибли русские старики в центре города. Бомбили дома и больницы, школы и заводы. Чеченские повстанцы встали на защиту республики. Мирные люди прятались в подвалах: русские, чеченцы, ингуши, цыгане, аварцы, кумыки, евреи, украинцы, армяне, даргинцы и другие национальности. В семьях грозненцев нередко случалось, что папа — чеченец, а мама — русская, папа — ингуш, а мама — украинка.

Люди делились друг с другом хлебом, хоронили погибших соседей в огородах и садах, укрывали могилы ветками, чтобы трупы не сожрали бездомные собаки. Я настаиваю, что это трагедия не одного народа, а всей многонациональной республики. Нас бомбили всех вместе.

В конце 1995 — начале 1996 года появились вспышки ненависти по национальному признаку, чего я не припомню до войны. Был бандитизм, но это другое. Нечеченцев стали уничтожать, запугивать, захватывать имущество и уцелевшие квартиры. Мой отчим был чеченцем, мы с мамой носили платки и ни слова не говорили на русском языке в общественных местах. В нашем доме по улице Заветы Ильича до первой войны из 48 квартир 10 принадлежали чеченцам и ингушам, а ко второй войне в живых остались две русских семьи. Мы не могли помочь всем. Были случаи, когда чеченские семьи прятали ближайших русских соседей и не давали убивать чеченцам-националистам, а попросту криминалитету, который, чтобы нагреть руки, разыграл национальную карту: «Русские самолеты нас бомбят, за это мы убьем наших русских земляков».

В 1996 году у нас в республике ввели шариат и начались публичные казни. Молодых чеченцев и ингушей забирали в шариатские патрули вылавливать местных пьяниц и наркоманов, которых затем жестоко били палками.

Зарплат, пенсий, пособий также не наблюдалось, люди выживали, торгуя на огромном колхозном рынке в центре Грозного. Республика наполнилась арабами, которые навязывали радикальную форму ислама и многоженство. В школе на момент затиший мы изучали Коран, хадисы и какое-то время даже сидели отдельно от мальчиков по распоряжению богословов. Старики решили выдавать девочек замуж рано, было много браков с 14–15 лет. Реальность крутилась в котле войны и постепенно, с 1996 года, появилась мысль, что мы не Россия, что мы — ментально другие и у нас своя чеченская земля. Так начали говорить после бомбежек даже чудом выжившие местные русские и, разумеется, вайнахи — ингуши и чеченцы. И еще люди ждали мира, надеялись, что власть сумеет договориться, но никто договариваться не спешил.

Награбившие на войне мерзавцы первыми ломанулись за границу под видом «пострадавших», смешавшись с обычными беженцами. Они желали как можно быстрей сесть на социальное пособие. А настоящие пострадавшие в Чеченской республике не могли вдоволь поесть хлеба, падали в голодные обмороки.

В 1999 году 21 октября на мирный рынок прилетела российская ракета, которая унесла жизни детей, женщин и стариков, там были ранены и я, и мама. Также ракеты попали в здание центрального роддома, мечеть и задели главпочтамт. Никто не понес за это наказания. Новый виток войны оказался абсолютно бесчеловечным. Если в первую войну военные РФ и чеченские повстанцы еще проявляли друг к другу какую-то человечность, то с зимы 1999 года этого не было.

Безжалостно расстреливали мирных жителей российские наемники, забрасывали боевыми гранатами подвалы, где люди пытались укрыться с детьми.

Власть РФ предала своих восемнадцатилетних солдат, бросив их в пекло, толком не обучив военному делу. Власть РФ предала чеченских повстанцев, которые неоднократно предлагали условия мира. Власть предала мирных жителей.


Саид Тага, 60 лет, чеченец

Начало первой русско-чеченской войны застало меня на далеком Севере, за три с лишним тысячи километров от родного дома. Там я держал свой маленький бизнес по заготовке и переработке древесины. Напряженная политическая обстановка между Чеченской Республикой и Москвой, которая продолжалась уже несколько лет после распада СССР, конечно, откладывала в душе грустный оттенок и было предчувствие надвигающейся катастрофы.

В начале 90-х наш народ, по своей природной наивности приняв за чистую монету брошенный Ельциным авантюрный клич про суверенитет, взял курс на создание своего независимого государства. Казалось, наконец-то сбылась многовековая мечта моего народа о свободе, и наступил тот долгожданный исторический момент, когда представилась возможность вырваться из цепких когтей Российской империи.

Но оказалось, что это был просто очередной дешевый лозунг. Политики, которые, спекулируя на принципах демократических преобразований, пришли к власти, быстро облачились в имперскую тогу и обнажили свою антинародную сущность. Это наглядно проявилось, когда цинично расстреляли парламент в Москве. А после этого принялись за регионы, где первым камнем преткновения была Чеченская Республика, которая посмела бросить вызов самому центру. Конфронтация между Грозным и Москвой с каждым днем нарастала и грозила выйти из-под контроля. До последнего хотелось верить, что воинствующие политики с обеих сторон образумятся и не допустят кровопролития.

Но когда кремлевские «ястребы войны» 11 декабря 1994 года приняли решение о вводе войск в Чеченскую Республику Ичкерию (так называлось непризнанное государство, независимость которого была объявлена в июне 1991 года.И. А.), стало ясно, что войны не избежать. По центральному телевидению начали демонстрировать, как огромные бронетанковые колонны с нескольких направлений входили в республику, и сообщали о первых боестолкновениях. Это уже означало, что война, которую я даже мысленно старался не допускать, развернулась.

На душе было очень тревожно, ведь дома у меня была семья с малолетними детьми и родственники. Поэтому, бросив все свои дела, я спешно рванулся домой. 17 декабря 1994 года наш самолет приземлился в Махачкале — прямых сообщений до нашей республики уже не было. Нас было четверо мужчин, которым надо было добираться до Чечни. Никто из таксистов не хотел разговаривать, когда узнавали, куда надо ехать. В конце концов на свой страх и риск согласился один чеченец-аккинец из Дагестана. Перед границей с Чеченской Республикой федеральная трасса Баку — Ростов была перекрыта бронетехникой. Офицер, который долго и пристально рассматривал наши документы, с усмешкой спросил:

— Что, воевать едете?

— Нет, мы едем защищаться — это вы едете воевать, — ответил я.

— Ну-ну, где же ваше оружие, защитники? — ехидно усмехнулся он вновь.

— На той стороне, — сухо ответил я.

После тщательной проверки нас пропустили. Офицер, возвращая мой паспорт, процедил сквозь зубы: «До встречи!» Не могу знать, жив ли этот вояка или нет и помнит ли наш короткий диалог, но знаю точно, что встреча ему и ему подобным была организована очень горячая.

Было 3 часа ночи, когда я добрался до дома в Гудермесе. Там никого не было, оказалось, семья уехала в горы к моим родителям. Вокруг стояла гнетущая тишина, ни людей, ни света, лишь вдалеке слышались глухие разрывы и гул пролетающих самолетов.

Потом наступило 31 декабря, начался бесславный штурм Грозного. Помню, как от мэрии города Гудермеса один за одним отходили автобусы в пылающий Грозный. В них были и стар и млад, мужчины с одними кинжалами и берданками рвались в осажденный Грозный. Некоторые несли ящики с бутылками зажигательной смеси наподобие «коктейлей Молотова». Не успевал автобус подъехать, как его моментально заполняли, и он отъезжал. А что было потом — это весь мир знает.

Так началась первая русско-чеченская война, которая с позором была проиграна российской стороной. Бездарные генералы и политики стараются оправдать свое поражение, ссылаясь якобы на то, что у чеченцев была мощная армия из наемников разных национальностей и мощные оборонительные заграждения. На момент начала войны не было никакой армии, никаких оборонительных линий и прочее. Был лишь мощный национально-патриотический дух народа, который встал на защиту своей родины и свободы. Стихийно и повсеместно буквально в одночасье возникали повстанческие отряды, которые вступали в бой с во сто крат превосходящими силами, как в количестве, так и в вооружении. Огромная заслуга тогдашнего руководства Чеченской Республики была в том, что оно оперативно сумело объединить эти отряды, взять над ними руководство, выработать общую стратегию и координировать их дальнейшие действия.

Все еще живы в памяти картины варварски разрушенного Грозного и дотла сожженных поселений. Геноцид, учиненный в Самашках, в Алды, в Комсомольском и других местах. Об одном таком чудовищном преступлении, где мне пришлось стать невольным свидетелем, хочу напомнить вкратце.

23 апреля 1995 года в оккупированном Гудермесе русскоязычные жители города праздновали Пасху. В центре города было оживленно, в основном были празднично настроенные православные жители. Неожиданно в полдень вдрызг пьяная солдатня, которая с утра шаталась по городу в поисках спиртного, устроила беспорядочную стрельбу. Чудовищная бойня продолжалась почти 4 часа — в ход было пущено не только стрелковое оружие, но и гранатометы. С близлежащих сопок начали обстреливать центр города артиллерия и прилетевшие откуда-то боевые вертолеты.

Итог этой бойни: убито до двух десятков мирных граждан и множество раненых. Почти 90 процентов убитых — русские граждане города. Это была настоящая кровавая Пасха, устроенная так называемыми освободителями.

Власть быстро и бессовестно списала это чудовищное преступление на чеченцев, объявив, что якобы чеченские боевики совершили эту вылазку. С тех пор это преступление предано забвению и нигде больше не упоминается. Но многие знают и помнят об этом, хотя и молчат. Я знал лично нескольких человек, которые были убиты в тот день.

Вслед за первой войной в конце 1999 года началась вторая русско-чеченская война, которая была намного страшнее предыдущей. Эти две войны принесли много горя и страданий всем гражданам Чеченской Республики. Горькие плоды тех войн мы пожинаем по сей день. Нет такой семьи в Чечне, которую смерть обошла бы стороной. Вкусила по полной программе горечь утрат и наша семья. В последующем мне и моей семье пришлось покинуть свой дом, а в настоящее время нам приходится перебиваться на чужбине. Таких, как я, тысячи, которые потеряли свою родину, дом, близких и здоровье. Мы все помним и ничего не забыли!

ССЫЛКА НА ПОЛНУЮ ВЕРСИЮ ТЕКСТА "НОВОЙ ГАЗЕТЫ" ЗДЕСЬ


Latest Month

July 2019
S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   

Tags

счетчик посещений
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner