?

Log in

No account? Create an account
** Следующий показ спектакля 2 апреля 2019 года.

* 19 марта 2019 года с полным аншлагом прошел второй показ спектакля.

Премьера спектакля "Дочь Пророка" по моей пьесе 10 марта 2019 года.
Это антивоенный манифест и одновременно история любви.


Хельсинки, театр VikArt 💖🇫🇮
Страница мероприятия

Статья в газете о работе актеров

Журнал ТЕАТР о пьесе "Дочь Пророка".



V i k a r t (1).png




В финских новостях на главном телеканале YLE 💖🇫🇮
Премьера антивоенной пьесы 10 марта в 19:00 в театре VIKART, Хельсинки.
Телерадиокомпания YLE вещает, помимо финского, на шведском, английском, саамском и русском языках. Здесь краткий фрагмент из новостного выпуска с финскими субтитрами. Источник.




дата 9.3.2019

Трагикомедию «Ослиная порода» Полины Жеребцовой о детстве в советской Чечено-Ингушетии поставили в театре «Пилигрим». Премьера состоялась 27 января 2019 года.

Режиссер-педагог Алла Светлакова отобрала из 101 истории взросления несколько самых ярких и запоминающихся, а юные актрисы пермской школы-театра прочли их со сцены.

В постановке приняли участие: Алиса Годунова, Арина Соловьева, Мира Абрамова, Ксения Носкова, Ксения Останина.


bCaq1rcegr0.jpg
фрагмент спектакля

Детская школа театрального искусства «Пилигрим» г. Перми основана в 1996 году. «Пилигрим» является образовательным учреждением, ведущим учебную и творческую работу среди детей и подростков средствами театрального искусства и обеспечивающим собственными методами в специфических формах воспитание, обучение, творческое становление, развитие и социализацию ребенка.

ДШТИ «Пилигрим» занимает особое место среди образовательных учреждений города, так как работает по единой комплексной образовательной программе, объединяющей несколько учебных программ "Мастерство актера"; "Сценическое движение"; "Сценическая речь" и др.


Книга Полины Жеребцовой «Ослиная порода» посвящена ее предвоенному детству в Чечено-Ингушетии. "Это было самое лучшее время, поскольку потом пришла война, десять лет страха и ужаса", - считает автор книг "Муравей в стеклянной банке. Чеченские дневники 1994-2004 гг.", "Тонкая серебристая нить", "Дневник Жеребцовой Полины", «45-я параллель».

Со своим суровым опытом детства Полина справляется радикально: она о нем рассказывает - простодушно, наивно, иронично и бесстрашно.

Полина Жеребцова - журналист, лауреат Международной премии им. Януша Корчака, финалист премии им. Андрея Сахарова "За журналистику как поступок"

Ослиная порода.jpeg

Книга вышла в издательстве ВРЕМЯ, 2017 год.

Студийная запись предоставлена театром «Пилигрим»:


После представления был мастер-класс по рисованию осликов, олицетворяющих упрямых детишек, которые всегда добиваются своего. В мастер-классе приняли участие как актеры, так и юные зрители, пришедшие вместе с родителями на премьеру.

Авторские работы юных художников.

«А мы кошек душили-душили …» - с ажиотажем произнес Полиграф Полиграфович в начале XX века. Марианна Рейбо (Марговская) в XXI веке взяла посыл Шарикова (литературного персонажа М. Булгакова) за основу философии и сообщила в мой адрес: «Удавлю эту тварь». 




Бывает, русские националисты напишут: «Ты русофобка как Светлана Алексиевич!» или «Вот сволочь, не любит систему прямо как Александр Исаевич!». Я привыкла. Что взять с проплаченных чудаков. Но ни разу еще философ из МГУ не пытался удавить меня голыми руками… 


Не забывайте увеличивать скан!


Знакомьтесь: Марианна Рейбо (Марговская), 31 год, коренная москвичка.  Она искренне считает, что на войне можно и нужно грамотно «хайпануть», а затем получить за это «много плюшек» вместе с шестнадцатью осколками в ногах. Заявляет о себе так: «писатель, журналист, публицист, кандидат философских наук», хотя по ее высокому слогу об этом подумаешь в последнюю очередь.

Читать аутентичное свидетельство о разложившейся системе – занятие не из легких, но Марианна Марговская, как истинный патриот, отыскала документальный роман «45-я параллель» о Ставрополье. Надо заметить, что роман еще не вышел в России, а был издан в Украине на русском языке.

После ознакомления с текстом, основой которому послужили дневники за 2005-2006 годы, в «толстые» журналы от Марианны Марговской вылетела ядовитая рецензия. В «толстяках» – «Волге»№ 9 (2018) и «Знамени» № Знамя 7 (2018) на мой роман есть рецензии. Послание Марианны Марговской, полное личной неприязни и желания защитить систему, к публикации литературные журналы не приняли, о чем она периодически жаловалась в социальной сети. Через год приземлилась невостребованная отфутболенная лепешка в патриотически направленной «Литературной газете» № 1-2 (6674) под названием «Эффект 25-го кадра». В этом же номере сообщается: «В Луганске вкусно пахнет хлебом. Российские писатели продолжают посещать ЛНР».


«Если до 1990 года на логотипе газеты, подчеркивая претензию на двойную преемственность, были профили Пушкина и Горького, после 1990-го — только Пушкина, то с 2004 года на нём снова присутствуют оба профиля. Соответственно и направление газеты представляет собой довольно забавный конгломерат советских представлений о культурном каноне и имперских государственных амбиций с уклоном в русский национализм».

«Литературные охотнорядцы», Colta.ru
Голубкова, Анна Анатольевна,
литературный критик, литературовед.

Надо сказать, что в «Литературной газете» давно все перевернулось с ног на голову, и в 2014 году они уже обласкали меня вниманием за Чеченский Дневник: выпуск № 26 (6469) статья Татьяны Шабаевой «Русская Поля», где подчеркнуто сказано: «Она упускает, что угрозы в адрес русских и отъём квартир бытовали задолго до 1994 года» (эту же версию, чтобы оправдать массовое уничтожение мирного населения в Чечне бомбами, ракетами и снарядами, давно раскручивают русские националисты).

Среди писателей международного уровня, ругательная рецензия в современной «Литературной газете» считается почетной, и я решила поделиться этим достижением, заодно прояснив некоторые моменты: Марианна Рейбо (Марговская) нарочно оборвала цитируемые ею фразы романа, чтобы придать им негативный оттенок, внесла как можно больше собственных домыслов, пытаясь объяснить «позицию автора», а также беззастенчиво выдала безликих троллей-националистов за «одинокие голоса скептиков» обвинявших Полину в мистификации» – другого моего произведения – Чеченского Дневника.

Марианне Марговской до умопомрачения хочется славы, литературных премий, да и гражданство ЕС никогда не было лишним для русского патриота. Страшное чувство – зависть. Когда зависть переходит в ненависть, отключается сознание.

Марианна Рейбо (Марговская) читает рассказы в Малом зале ЦДЛ, печатает свои творения скудными тиражами в типографии «Вест-Консалтинг», и надеется, что ее, наконец, заметят читатели и литературные критики.
Судя по отзыву, мое финское гражданство и «мечты» о Нобелевской премии особенно задели Рейбо (Марговскую). Но как мы знаем из русской пословицы, плох тот солдат, который не мечтает быть генералом. И что касается фразы в романе: «А потом мне дадут Нобелевскую премию!..»   – это ободряющий сон из дневника, который приснился как раз в то время, когда беженцы в родной стране находились в безвыходной ситуации, преданные государством по всем статьям, брошенные без крыши над головой после десяти лет военного ада.

Марианна Марговская любящая путешествовать по свету и нежиться на морском побережье, ни капли не сочувствует чеченским беженцам, которым устраивали «зачистки» и «шутейный» расстрел российские военные. Для нее главное защитить систему, где подобное для мирных граждан – возможно. Она не сочувствует русским старикам, живущим на периферии с пенсией в 7000-9000 рублей. И это только у тех, у кого есть прописка! Остальным ничего не положено. Ни старики, ни дети, находящиеся за чертой бедности, никогда не отдыхали на курортах. Я знаю стариков в русских селах, которые прожили до восьмидесяти-девяноста лет и ни разу не были в душе и теплом туалете (хотя и мечтали!).
35 миллионов человек в России живут без этих благ цивилизации.


Настоятельно рекомендую Марианне Рейбо (Марговской) присмотреться к полотнам Васи Ложкина. Особенно к картине с котиками, перед которыми на столе лежит колбаса. Возможно, в типографии «Вест-Консалтинг» для Марианны Рейбо (Марговской) напечатают копию, и она, познав чудо искусства, эволюционирует с позиции агрессивного Полиграфа Полиграфовича на уровень плутоватых мурлык. 


Картина Васи Ложкина.

Полина Жеребцова


заметка опубликована на литературном портале ЭКСПЕРИМЕНТ

24 года назад началась первая война в ЧР.
"Новая газета" опубликовала свидетельства очевидцев.


яяяяяяяяяяяяяяяяяяя.JPG

На данный момент 62 132 прочтения*



Хава, 35 лет, ингушка, юрист

(дочь Султана с нашего двора по ул. Заветы Ильича )**

В сентябре 1994 года я перешла в пятый класс. Наша семья жила в городе Грозном в Старопромысловском районе. Мы — ингуши. Четырехэтажная хрущевка с соседями самых разных национальностей представляла собой островок мира. Война началась еще в октябре. Помню, мы с одноклассниками возвращались домой после уроков и увидели, как в небе пролетел военный вертолет. На следующий день раздались взрывы и стрельба. Все говорили, что на город напали оппозиционеры (в декабре 1993 года был создан Временный совет Чеченской республики — орган власти, признанный Кремлем. Временный совет выступал против президента Чеченской республики Джохара Дудаева и с лета 1994 года пытался выбить его из Грозного военным путем.И. А.), но наш район тогда не сильно пострадал. В школу мы, конечно, уже не ходили.

Боестолкновения с участием чеченской оппозиции и дудаевских сторонников длились несколько дней, но это было только начало ада. Страх проникал в душу. Но помню, взрослые даже не допускали мысли, что придет настоящая война, и не верили, что на Чеченскую республику надвигаются российские танки. Только несколько соседских семей вывезли своих детей из города в села.

Хотя, если вспомнить события тех лет, скажу, что все к этому шло, к пропасти. Жить стало тяжело, зарплаты не платили, мама ушла с работы. Закрывались организации, папе задерживали зарплату. В центре города постоянно собирались митинги, на которых люди, преимущественно чеченцы, требовали суверенитета республики, и вообще непонятно чего им было нужно.

Прилавки магазинов мгновенно опустели, зато хорошо работали рынки. Многие жители начали торговать на рынке, так как людям надо было зарабатывать на хлеб. Ни пенсий, ни пособий не было. Выносили из дома последнее имущество: собиралась огромная барахолка, и действовал бартер. Те, у кого имелись деньги, могли себе позволить закупать товары и перепродавать, добавляя пару рублей сверху.

В конце октября 1994 года нас с братом родители вывезли из города к родственникам в Ингушетию. Там мы жили у бабушки. Папа с мамой остались в Грозном, но в декабре, когда начались активные военные действия в городе, бомбежки, в Ингушетию к нам приехала мама. Четыре месяца мы не знали ничего о судьбе отца. Жили мы все это время в городе Назрань. Очень грустное было время. Приходилось выживать. У мамы не было работы, и помню, что мы все вместе — брат, я и мама — ходили торговать на рынок Назрани остатками товара, который был когда-то привезен ею из Польши.

В начале марта 1995 года мы вернулись в Грозный. Папу встретили на пути к дому. Он шел с соседкой Тамарой нам навстречу. Мы с братом бежали к нему изо всех сил, это был единственный раз, когда я видела слезы отца. На тот момент город стал полумертвый. Сгоревшие и разрушенные дома. Стихийные могилы в садах и за гаражами, когда хоронили под обстрелами, чтобы потом в дальнейшем перенести на кладбище.

Электричества и газа не было, воду возили в канистрах и фляге на тележке, дрова искали. За хлебом ходили на хлебозавод, пока его не разбомбили. Соседей в подъезде было мало, в основном русские семьи, которые не смогли выехать из города, и несколько чеченских семей. В городе находилось много российских военных. Каждый день стреляли из танков и автоматов, были слышны взрывы, постоянно летали военные самолеты — у них особый звук, я его запомнила на всю жизнь.

В конце апреля — начале мая начали ходить в школу, которая находилась в другом районе, нашу 55-ю школу сожгли и разбомбили. Помню, чтобы добраться до новой школы, нужно было пройти два российских поста, и всегда был страх, что в тебя выстрелят снайперы.

Таких случаев было немало: ради забавы они стреляли в мирных людей, детей и женщин.

В августе 1996 года опять вспыхнула война (тогда чеченцы отбили Грозный обратно.И. А.). Рано утром загремела сильная перестрелка рядом с нашими домами, попали снарядом к нам во двор, в дерево напротив нашего окна. Мы жили на первом этаже, и все стекла — вставленные недавно — выбило ударной волной и осколками от снаряда. Мы чудом остались в живых.

Чеченские боевики главенствовали в городе. Начались активные военные действия. Сына нашей соседки Тамары убило, дочку ранило. Я слышала, как Тамара кричала. Убило и ранило еще несколько соседей. Первые дни мы прятались в квартире между стенами в коридоре, взрослые говорили, что так безопаснее. Через несколько дней мы ушли в частный сектор — там у нас был свой дом и подвал, в котором было безопасней, по мнению родителей. По дороге к частному дому мимо меня пролетали со свистом пули и попадали то в забор, то в дерево. Практически все ночи в августовскую войну мы провели в подвалах то у себя, то в подвалах у соседей.

Помню, прятались все вместе: русские, ингуши, чеченцы. Все молились Богу.

В ноябре 1999 года снова республику затрясло (началась вторая чеченская.И. А.). В октябре случился обстрел мирного рынка, люди погибли. Покинуть Грозный отец не соглашался. Я думаю, он верил в то, что военные действия продлятся недолго. Меня и маму вывезли из города в конце ноября в Ингушетию к бабушке. Когда я, обняв отца и попрощавшись с ним, села в машину, в голове прозвучал голос: «Обернись и посмотри на него, ты видишь его в последний раз». Так и получилось, что отца я в живых больше не видела.

В феврале 2000 года по новостям объявили, что проезд через КПП «Кавказ» возобновили и что военные действия в Чечне утихли — жители могут возвращаться домой. Мама собрала две огромные сумки с едой и поехала к папе в Грозный. После того как она заехала на территорию города, стало очевидно, что военные действия продолжаются полным ходом. Маршрутное такси, на котором они ехали, обстреляли, мама и еще одна женщина чудом спаслись от осколков. Мама очень тяжело, под обстрелами добиралась до дома по улице Заветы Ильича, где была наша квартира, но там отца не нашла. Квартира была разграблена мародерами и пустовала. От дома мало что осталось, верхние этажи завалились. Она узнала от ближайших соседей, что папа ушел в частный дом прятаться в подвале с другими нашими соседями по частному дому.

В частном доме мама отца тоже не нашла, она начала его звать, на ее крик вышел из подвала старик и сказал, что в округе нет никого в живых, кроме него. Он ей сообщил, что в этом месте недавно были зачистки российскими военными, так называемой 58-й армией, и чтобы она искала отца среди трупов во дворах. Она нашла отца расстрелянным в соседском дворе, рядом с другими людьми, с которыми он прятался в подвале. Рядом с телом лежал его простреленный паспорт и его дипломы.

Также были расстреляны наши соседи-старики супруги Тумгоевы и русский сосед. Его военные расстреляли, чтобы был «интернационал».

За ту страшную ночь, которую мама провела в Грозном, она поседела, а на ногах у нее отошли все ногти. Она везла тело отца под обстрелами, положив его на санки и завернув в плед и ковер. Так мама прошла пешком по городу Грозному много километров. На выезде из города она смогла найти маршрутку и договориться, чтобы ее с телом отца вывезли из Чечни. Водитель согласился с условием, что на постах с военными она будет договариваться сама. По военной традиции это означало бесконечные взятки и поборы, чтобы выпустили. Отца мама привезла в наше родовое ингушское селение, и папу похоронили в соответствии с мусульманскими канонами на родовом кладбище.

К сожалению, с того момента, как не стало отца, глубокая боль становится с годами все сильней, и время совсем не лечит.


Полина Жеребцова, 33 года, писатель-документалист

Моя семья многонациональна. В нашем доме всегда были Тора, Библия и Коран. Я не выезжала из военной зоны ни одного дня. Я не сидела в подвалах. Когда четвертый, третий, второй этаж сложились под бомбами на первый, я находилась в доме — кирпичной четырехэтажной хрущевке — и писала дневник. Удушливая гарь и кружащаяся метелью побелка пришли вместе с холодом — на улицу вылетела часть стены с окном. Ни отопления, ни электричества, ни воды. Чтобы пить, мы собирали черный от гари снег и топили его в ведре.

Война началась, [когда] мне было девять лет, закончилась, когда почти исполнилось двадцать. Школа работала с перебоями: снаряд залетит во двор, мы полежим под партами, а затем снова слушаем, что диктует учитель. Все эти годы я делала записи и продолжила вести дневники в мирных регионах России и в Европе. Четверть века фиксирую судьбы, даты и события.

В моем раннем детстве довелось наблюдать много красоты и добра: город Грозный утопал в зелени и цветах, в пруду плавали лебеди, дети баловались у фонтанов. Пасху и Уразу-байрам соседи справляли вместе.

Многонациональную республику ставили в пример как процветающую. За несколько лет до войны произошли разительные перемены: зарплаты, детские пособия и пенсии перестали выплачивать, деньги в банках пропали, а хлеб, сахар и масло стали выдавать по талонам в колоссальных чертыхающихся очередях. Люди выносили из дома на рынок вещи и меняли на картошку.

В столицу республики из горных сел хлынули сторонники независимости, которые начали стояние на митингах. У нас во дворе среди жителей разговоров о независимости не было, люди выживали, семьи многодетные — некогда заниматься политикой.

Когда на город пошли русские танки, никто не верил, что начнется война. Был Марш Мира.

Люди толковали, что во всем виновата нефть. Что не будь этой нефти, республику отпустили бы с миром. Первыми под бомбами погибли русские старики в центре города. Бомбили дома и больницы, школы и заводы. Чеченские повстанцы встали на защиту республики. Мирные люди прятались в подвалах: русские, чеченцы, ингуши, цыгане, аварцы, кумыки, евреи, украинцы, армяне, даргинцы и другие национальности. В семьях грозненцев нередко случалось, что папа — чеченец, а мама — русская, папа — ингуш, а мама — украинка.

Люди делились друг с другом хлебом, хоронили погибших соседей в огородах и садах, укрывали могилы ветками, чтобы трупы не сожрали бездомные собаки. Я настаиваю, что это трагедия не одного народа, а всей многонациональной республики. Нас бомбили всех вместе.

В конце 1995 — начале 1996 года появились вспышки ненависти по национальному признаку, чего я не припомню до войны. Был бандитизм, но это другое. Нечеченцев стали уничтожать, запугивать, захватывать имущество и уцелевшие квартиры. Мой отчим был чеченцем, мы с мамой носили платки и ни слова не говорили на русском языке в общественных местах. В нашем доме по улице Заветы Ильича до первой войны из 48 квартир 10 принадлежали чеченцам и ингушам, а ко второй войне в живых остались две русских семьи. Мы не могли помочь всем. Были случаи, когда чеченские семьи прятали ближайших русских соседей и не давали убивать чеченцам-националистам, а попросту криминалитету, который, чтобы нагреть руки, разыграл национальную карту: «Русские самолеты нас бомбят, за это мы убьем наших русских земляков».

В 1996 году у нас в республике ввели шариат и начались публичные казни. Молодых чеченцев и ингушей забирали в шариатские патрули вылавливать местных пьяниц и наркоманов, которых затем жестоко били палками.

Зарплат, пенсий, пособий также не наблюдалось, люди выживали, торгуя на огромном колхозном рынке в центре Грозного. Республика наполнилась арабами, которые навязывали радикальную форму ислама и многоженство. В школе на момент затиший мы изучали Коран, хадисы и какое-то время даже сидели отдельно от мальчиков по распоряжению богословов. Старики решили выдавать девочек замуж рано, было много браков с 14–15 лет. Реальность крутилась в котле войны и постепенно, с 1996 года, появилась мысль, что мы не Россия, что мы — ментально другие и у нас своя чеченская земля. Так начали говорить после бомбежек даже чудом выжившие местные русские и, разумеется, вайнахи — ингуши и чеченцы. И еще люди ждали мира, надеялись, что власть сумеет договориться, но никто договариваться не спешил.

Награбившие на войне мерзавцы первыми ломанулись за границу под видом «пострадавших», смешавшись с обычными беженцами. Они желали как можно быстрей сесть на социальное пособие. А настоящие пострадавшие в Чеченской республике не могли вдоволь поесть хлеба, падали в голодные обмороки.

В 1999 году 21 октября на мирный рынок прилетела российская ракета, которая унесла жизни детей, женщин и стариков, там были ранены и я, и мама. Также ракеты попали в здание центрального роддома, мечеть и задели главпочтамт. Никто не понес за это наказания. Новый виток войны оказался абсолютно бесчеловечным. Если в первую войну военные РФ и чеченские повстанцы еще проявляли друг к другу какую-то человечность, то с зимы 1999 года этого не было.

Безжалостно расстреливали мирных жителей российские наемники, забрасывали боевыми гранатами подвалы, где люди пытались укрыться с детьми.

Власть РФ предала своих восемнадцатилетних солдат, бросив их в пекло, толком не обучив военному делу. Власть РФ предала чеченских повстанцев, которые неоднократно предлагали условия мира. Власть предала мирных жителей.


Саид Тага, 60 лет, чеченец

Начало первой русско-чеченской войны застало меня на далеком Севере, за три с лишним тысячи километров от родного дома. Там я держал свой маленький бизнес по заготовке и переработке древесины. Напряженная политическая обстановка между Чеченской Республикой и Москвой, которая продолжалась уже несколько лет после распада СССР, конечно, откладывала в душе грустный оттенок и было предчувствие надвигающейся катастрофы.

В начале 90-х наш народ, по своей природной наивности приняв за чистую монету брошенный Ельциным авантюрный клич про суверенитет, взял курс на создание своего независимого государства. Казалось, наконец-то сбылась многовековая мечта моего народа о свободе, и наступил тот долгожданный исторический момент, когда представилась возможность вырваться из цепких когтей Российской империи.

Но оказалось, что это был просто очередной дешевый лозунг. Политики, которые, спекулируя на принципах демократических преобразований, пришли к власти, быстро облачились в имперскую тогу и обнажили свою антинародную сущность. Это наглядно проявилось, когда цинично расстреляли парламент в Москве. А после этого принялись за регионы, где первым камнем преткновения была Чеченская Республика, которая посмела бросить вызов самому центру. Конфронтация между Грозным и Москвой с каждым днем нарастала и грозила выйти из-под контроля. До последнего хотелось верить, что воинствующие политики с обеих сторон образумятся и не допустят кровопролития.

Но когда кремлевские «ястребы войны» 11 декабря 1994 года приняли решение о вводе войск в Чеченскую Республику Ичкерию (так называлось непризнанное государство, независимость которого была объявлена в июне 1991 года.И. А.), стало ясно, что войны не избежать. По центральному телевидению начали демонстрировать, как огромные бронетанковые колонны с нескольких направлений входили в республику, и сообщали о первых боестолкновениях. Это уже означало, что война, которую я даже мысленно старался не допускать, развернулась.

На душе было очень тревожно, ведь дома у меня была семья с малолетними детьми и родственники. Поэтому, бросив все свои дела, я спешно рванулся домой. 17 декабря 1994 года наш самолет приземлился в Махачкале — прямых сообщений до нашей республики уже не было. Нас было четверо мужчин, которым надо было добираться до Чечни. Никто из таксистов не хотел разговаривать, когда узнавали, куда надо ехать. В конце концов на свой страх и риск согласился один чеченец-аккинец из Дагестана. Перед границей с Чеченской Республикой федеральная трасса Баку — Ростов была перекрыта бронетехникой. Офицер, который долго и пристально рассматривал наши документы, с усмешкой спросил:

— Что, воевать едете?

— Нет, мы едем защищаться — это вы едете воевать, — ответил я.

— Ну-ну, где же ваше оружие, защитники? — ехидно усмехнулся он вновь.

— На той стороне, — сухо ответил я.

После тщательной проверки нас пропустили. Офицер, возвращая мой паспорт, процедил сквозь зубы: «До встречи!» Не могу знать, жив ли этот вояка или нет и помнит ли наш короткий диалог, но знаю точно, что встреча ему и ему подобным была организована очень горячая.

Было 3 часа ночи, когда я добрался до дома в Гудермесе. Там никого не было, оказалось, семья уехала в горы к моим родителям. Вокруг стояла гнетущая тишина, ни людей, ни света, лишь вдалеке слышались глухие разрывы и гул пролетающих самолетов.

Потом наступило 31 декабря, начался бесславный штурм Грозного. Помню, как от мэрии города Гудермеса один за одним отходили автобусы в пылающий Грозный. В них были и стар и млад, мужчины с одними кинжалами и берданками рвались в осажденный Грозный. Некоторые несли ящики с бутылками зажигательной смеси наподобие «коктейлей Молотова». Не успевал автобус подъехать, как его моментально заполняли, и он отъезжал. А что было потом — это весь мир знает.

Так началась первая русско-чеченская война, которая с позором была проиграна российской стороной. Бездарные генералы и политики стараются оправдать свое поражение, ссылаясь якобы на то, что у чеченцев была мощная армия из наемников разных национальностей и мощные оборонительные заграждения. На момент начала войны не было никакой армии, никаких оборонительных линий и прочее. Был лишь мощный национально-патриотический дух народа, который встал на защиту своей родины и свободы. Стихийно и повсеместно буквально в одночасье возникали повстанческие отряды, которые вступали в бой с во сто крат превосходящими силами, как в количестве, так и в вооружении. Огромная заслуга тогдашнего руководства Чеченской Республики была в том, что оно оперативно сумело объединить эти отряды, взять над ними руководство, выработать общую стратегию и координировать их дальнейшие действия.

Все еще живы в памяти картины варварски разрушенного Грозного и дотла сожженных поселений. Геноцид, учиненный в Самашках, в Алды, в Комсомольском и других местах. Об одном таком чудовищном преступлении, где мне пришлось стать невольным свидетелем, хочу напомнить вкратце.

23 апреля 1995 года в оккупированном Гудермесе русскоязычные жители города праздновали Пасху. В центре города было оживленно, в основном были празднично настроенные православные жители. Неожиданно в полдень вдрызг пьяная солдатня, которая с утра шаталась по городу в поисках спиртного, устроила беспорядочную стрельбу. Чудовищная бойня продолжалась почти 4 часа — в ход было пущено не только стрелковое оружие, но и гранатометы. С близлежащих сопок начали обстреливать центр города артиллерия и прилетевшие откуда-то боевые вертолеты.

Итог этой бойни: убито до двух десятков мирных граждан и множество раненых. Почти 90 процентов убитых — русские граждане города. Это была настоящая кровавая Пасха, устроенная так называемыми освободителями.

Власть быстро и бессовестно списала это чудовищное преступление на чеченцев, объявив, что якобы чеченские боевики совершили эту вылазку. С тех пор это преступление предано забвению и нигде больше не упоминается. Но многие знают и помнят об этом, хотя и молчат. Я знал лично нескольких человек, которые были убиты в тот день.

Вслед за первой войной в конце 1999 года началась вторая русско-чеченская война, которая была намного страшнее предыдущей. Эти две войны принесли много горя и страданий всем гражданам Чеченской Республики. Горькие плоды тех войн мы пожинаем по сей день. Нет такой семьи в Чечне, которую смерть обошла бы стороной. Вкусила по полной программе горечь утрат и наша семья. В последующем мне и моей семье пришлось покинуть свой дом, а в настоящее время нам приходится перебиваться на чужбине. Таких, как я, тысячи, которые потеряли свою родину, дом, близких и здоровье. Мы все помним и ничего не забыли!

ССЫЛКА НА ПОЛНУЮ ВЕРСИЮ ТЕКСТА "НОВОЙ ГАЗЕТЫ" ЗДЕСЬ


************************

Пока человек находится в нашем мире, его достижения и опыт здесь безграничны, поэтому я не стала перечислять радости и горести за этот год, а просто собрала елочку-башню из уже изданных и переизданных книг.


Пусть елочка-башня растет, становится все выше и пышней!



Всем хорошим людям счастья и добра!

                                                 

                                                               ♥♥♥♥♥






13 декабря в Хельсинки прошла встреча с читателями в магазине "Руслания".
Об этом писали финские СМИ.



Рассказываю о том, что такое документальный роман -
как сочетать публицистику и качество прозы.


На встрече с читателями обсудили постановку
моей антивоенной пьесы «Дочь Пророка».
Репетиции в театре уже идут!
На фото две актрисы театра, я, чеченец Саид (друг моей семьи), и режиссер театра новой драмы в Хельсинки.


Дорогие читатели накупили моих книг и надарили мне подарки.

Спасибо!

Полина Жеребцова,
2018 год.


Борис Акунин о книге Чеченском Дневнике Полины Жеребцовой:
"После большого перерыва вышло новое издание дневников Полины Жеребцовой, девочки, бесхитростно и ярко описавшей жизнь обычной семьи из города Грозного в годы Чеченской войны. Книга переведена во многих странах. Хорошо, что она снова появилась в российских магазинах".


scrn_big_001.jpg     Дневники  Полины Жеребцовой.JPG

МАГАЗИНЫ

21 октября 1999 года в Грозном произошла трагедия, определившая в дальнейшем весь характер начинавшейся войны.
Массовые убийства, похищения, бессудные казни для изможденных жителей Чечни стали привычными. Но и в такой ситуации люди, после очередного витка непомерной жестокости, не теряли надежду, что закончатся их лишения.

5B267C43-13A2-4B56-ABC5-190DF830BC93_cx0_cy10_cw0_w1023_r1_s.jpg

44497031_1136122129879021_1039450783633899520_n.jpg

После ракетного удара. Грозный, 1999 год.


21 октября 1999 года (до официального предупреждения о "Второй войне в Чечне", тогда еще никто из мирных жителей не подозревал, что бойня снова начнется) по Грозному был нанесен мощнейший ракетный удар.
Как минимум, три ракеты "прилетели" в центр города. Одна из них взорвалась на многолюдном центральном рынке, вторая - возле мечети, третья на территории родильного дома №1.
Погибло много мирных жителей, включая младенцев в роддоме и детей на рынке, (по свидетельству очевидцев погибших от 100 до 150 и несколько сотен раненых):  дети, женщины, мужчины.
Точные данные о потерях до сих пор неизвестны.

Из доклада Мемориала: «Руслан АУШЕВ: Все принимается на самом высоком уровне. … применялись ракеты “земля -земля” …, в принципе, носители ядерного оружия. Когда вопрос обсуждался, какие силы и средства будут задействованы, … когда операция планировалась, там дали добро. Я думаю, что президент об этом знает. Кто возьмет на себя ответственность без президента использовать ракетные войска?

26 октября 1999 г. в телевизионной программе Евгения КИСЕЛЕВА “Глас народа” (телеканал НТВ) командующий группировкой федеральных сил “Запад” генерал-майор Владимир ШАМАНОВ признал, что взрывы в Грозном 21 октября произошли в результате ракетного удара, нанесенного федеральными войсками:

В.ШАМАНОВ: Видимо, были применены «средства старшего начальника».

Е.КИСЕЛЕВ: Что такое средства старшего начальника?

В.ШАМАНОВ: Это могут быть или ракетные удары, примененные авиацией или сухопутными войсками, или высокоточное оружие.

На вопрос о том, кто имел право отдать приказ о применении таких видов оружия, последовал ответ:

В.ШАМАНОВ: Это вопрос не ко мне, это вопрос к вышестоящему начальству.

Е.КИСЕЛЕВ. Вы можете дать такой приказ?

В.ШАМАНОВ. Нет, у меня таких средств нет.»


Сегодня официальная версия трагедии - взрывы на территории рынка, где продавалось оружие. С подобной формулировкой возбужденное это дело было закрыто Генеральной прокуратурой РФ.

Кавказ Реалии. Разговор с писателем Полиной Жеребцовой:
Уроженка города Грозного Полина Жеребцова, ставшая свидетельницей ракетного удара на центральный рынок, вспоминает об этом в книге документальных чеченских дневников 1994-2004 «Муравей в стеклянной банке».

Полина Жеребцова: "Рынок в Грозном был очень большой. На несколько улиц. Все там продавалось: и одежда, и техника, и золото. В хорошие дни там собиралось более четырех тысяч человек. В основном, торговлей занимались женщины. Мужчины, конечно, тоже помогали, но постоянно там стояли женщины и дети. Мне было 14 лет в то время. Мы с мамой уже собирались уходить, как услышали взрыв. Это был такой грохот, что мы оглохли. Мы от эпицентра находились на расстоянии двух с половиной кварталов. Я обернулась и увидела, что ракета попала в то место, где продавали золото. Это было похоже на врата ада. Какое-то красное с оранжевым зарево от земли до неба. Я два-три дня не могла нормально слышать. В ноги попали 16 осколков. Мама тоже была ранена.

Торговавшие рядом с нами на рынке люди погибли. Женщина, которая продавала капусту, паренек 19 лет, который к сестре приходил помогать.

Было ощущение, что после того, как взорвалась большая ракета, начали взрываться и другие маленькие ракеты, которые вырвались из нее. Многие уцелевшие побежали искать своих знакомых, родственников, оказавшихся в эпицентре. И попали под новые взрывы. Люди впоследствии еще два-три дня искали своих. Находили куски тел. Опознавали маму, тетю, сестру их по курточкам, по заколкам на волосах.

Эта боль притупляется, но забыть ее нельзя. Мне до сих пор сняться сны об этом. Я вижу своих соседей по рынку и хочу их предупредить об опасности, но не могу. В этот момент я просыпаюсь. Часто вижу во сне как взрывается ракета. Помню, как погибла соседка по рынку по имени Роза. Она была на восьмом месяце беременности. У нее осталось сиротами маленькие дети. Позже, когда я переехала в Финляндию, мне позвонил одинь парень и сказал, что это была его мама. Конечно, для людей это все бесследно не прошло.

За ракетную атаку на Грозный, которую многие правозащитники считают преступлением против человечности, никто до сих пор не ответил.

Никто не понес наказания за это. По Грозному попали три ракеты. Сначала Москва отказывалась признать этот факт. После того, как журналисты доказали, что это была российская ракета, в Москве все признали, но сказали, что на этом рынке торговали оружием. В то время положение у людей было тяжелым. И многие стояли на рынке. Я лично не видела, чтобы на нашем грозненском рынке продавали оружие. Может быть, там можно было из-под полы, по-тихому купить пистолет. Но я и этого не видела.

Но это же смешно про «рынок оружия». Это был обычный колхозный рынок с овощами и фруктами, и там не было оружия и террористов.

Там ведь помимо убитых, многие инвалидами остались. Никому не дали компенсацию. Когда я работала в Грозном в местных СМИ, я собирала показания свидетелей и пострадавших от этого взрыва. Это я делала по просьбе Натальи Эстемировой, позже убитой. Она говорила мне, что нужно сделать доклад по этому преступлению.

Я бы хотела, чтобы виновные ответили. Мне хотелось бы, чтобы те люди, которые отдали этот преступный приказ и начали выкручиваться, ответили. Я читала, что прокуратура РФ закрыла это дело якобы из-за того, что ракета попал на «рынок с оружием». Это неправильно. Во всем мире знают про этот случай. Журналисты серьезно занимались этим происшествием. Расследовали. Это преступление должно быть признано, а люди, потерявшие родных и близких, должны получить компенсацию. Это долг страны перед людьми".


обложка.png

20.10. 1999 год.
Снился обвал в горах. Погибло много людей! Я видела, как летели огромные каменные глыбы. Давили, рушили.
Я пряталась, бежала, падала. Мелкие камешки больно ударяли меня. Проснулась в ужасе. Долго лежала не шевелясь. Занемели руки и ноги. Ну и натерпелась же я страха во сне!
А потом был сильный обстрел в реальности. Но всё в порядке.

22.10. 1999 год.
Нас с мамой ранило 21 октября. Так неожиданно и страшно сбылся мой сон. Я видела: за столом сидела убитая женщина. Раненые прятались в кафе и в подъездах домов. Мужчины — добровольные спасатели — подбирали жертв обстрела, распределяли по машинам. В первую очередь — тяжелораненых.
А началось все неожиданно, около пяти часов вечера. Мы собрали свой оставшийся товар — две сумки. Одна мне, вторая маме. Тут встретили Кусум с маленьким ребенком. Стояли, разговаривали. Вдруг яркая вспышка осветила еще светлое небо. Последовал сильный грохот. Мы от испуга перекатились за свой стол. Присели между железными ларьками. Другого укрытия рядом не было. Взрыв! Потом еще. Похоже на то, что одно и то же взрывается много раз. Мы побежали, теряя свой товар, во двор Дома моды. Это самый центр Грозного. Улица Розы.

Когда я бежала, огромный осколок, словно эхо очередного взрыва, просвистел совсем рядом. Он рассек не меня, а время, словно теплую воду, которая ушла куда-то вниз, и я стояла в сухом русле, сразу поняв, что ни мама, ни другие люди не могут спасти меня от смерти, если я закричу о помощи.
Смерть и я — только мы оказались связаны друг с другом в этом мире. Нет ничего, что могло стать между нами и закрыть собой. Мне стало смешно и не нужно всё — вещи, сумки и всякие ценности. Я поняла, что ничего, совсем ничего не возьму с собой туда.
Сильный удар, и… время вернулось вместе с огненными искрами, которые осколок высек из кирпичной стены дома рядом с моей головой. А ноги мне рвали чьи-то маленькие металлические челюсти, но я по инерции продолжала бежать. Только через несколько шагов — упала. Меня подняли.

Мы бросились в подъезд жилого дома, но там вместо второй двери была решетка. Выбежали во двор, в шоковом состоянии, метнулись в другой подъезд, в жилой дом, рядом. Там, где раньше был магазин «Рыболов». Когда я присела, забившись в угол, пронизывающая боль в ногах дала о себе знать. В этот же подъезд мама и Кусум втолкнули, забросили девушку — чеченку. У девушки разворотило колено. Я впервые увидела, что кость внутри белая. Она была в шоке и говорила только:
— Больно! Больно! Больно!

В подъезде были женщины и дети. Мама сказала, что у нее дырочка в кармане пальто и горит бедро. Другой осколок попал к маме в карман. Когда в наш подъезд заглянули мужчины, то все закричали, что первую надо увозить девушку без ноги. Она потеряла много крови. На вид девушке было семнадцать-двадцать лет. Ее увезли.
В подъезд снова заглянули добровольные спасатели. Молодые парни. Среди них был Аладдин. Меня решили доставить на перевязку в аптеку на проспект Победы (бывший хлебный магазин). Аладдин нес меня на руках и шептал:
— Не плачь, моя царевна! Не бойся! Помощь будет!

Маму вели сзади. Не забыли и наши сумки с товаром — не растерялись в суматохе. Наш путь лежал через двор Дома моды. В нем я как-то жила с мамой у моего деда-журналиста.
Когда меня тащили под обстрелом, я увидела троих убитых. Они лежали отдельно друг от друга. Их кто-то накрыл картоном. Одна была женщина, один — мужчина, а кто третий, я точно не поняла. По-моему, ребенок.

Нас отнесли в аптеку, и незнакомая женщина вытащила осколок из бедра у мамы. А мне только перевязали ноги, так как один осколок был глубоко внутри, а другие тоже вынимать было больно. Аладдин меня жалел, гладил по голове и грыз пряник.
Решили, что нужно домой, что в больницах все переполнено ранеными людьми, так как на рынке торгуют в основном старики, женщины и дети. Мужчин там очень мало. Практически нет. Мы ведь были далеко от эпицентра, почти за три квартала. Сколько же там убитых? Нас доставили домой на своей машине какие-то совершенно незнакомые люди.
Я частично оглохла на оба уха — был сильный звон, состояние полуобморочное. Все вокруг плыло. Я услышала, как кто-то несколько раз сказал:

Кто сделал Полинке добра — увидит его,
Кто сделал Полинке зла — увидит его.


По-моему, это часть молитвы. И на самом деле звучит так:

Кто сделал на вес пылинки добра — увидит его,
Кто сделал на вес пылинки зла — увидит его.


Но в ушах звенело, и мне слышалось в полубреду свое имя в этих словах. К утру боль в ноге усилилась. Я пила обезболивающие таблетки и снотворное. Но боль становилась все страшнее. Едва я задремала, как наша кошка, почувствовав сквозь бинты кровь, пролезла под одеяло и вцепилась зубами мне в правую ногу. Это было ужасно. Я ее прогнала тумаками.
Едва мы позавтракали, мама стала просить соседей отвезти меня к врачам. Верхние жильцы согласились. В их «шестерке» мы отправились в больницу № 9. Врачи сразу объяснили:
— Нужен рентген. Его нет. Отключили электроэнергию, а дизель куда-то пропал в суматохе.

Но меня все равно направили в операционную. В операционной, грязной и темной, на первом этаже гулял полосатый кот. Он терся о ножки стула и мурчал. В распахнутых дверях, на пороге, стояли заплаканные люди. Все было в крови. Обрывки одежды, какие-то простыни. Бегали люди. Они искали своих родственников и знакомых. Легкораненые ждали в очереди к врачу со вчерашнего дня. Сидя на полу и на стульях. Глухо стонали близкие тех людей, которые уже умерли в больничных стенах. Страшно кричала какая-то чеченка. У нее убило детей. Женщина средних лет просила денег на операцию сыну, на лекарства. Ей подавали.
Врач, который смотрел меня, устал. Он еле стоял на ногах. Он рассказывал, что ночью, в момент операций, несколько раз отключали электричество, что прооперировали десятки человек. Много умерло.

Молодой корреспондент-немец в очках и в клетчатой рубашке спрашивал докторов о количестве пострадавших и умерших ночью. Каких ранений больше? А меня о том, страшно ли было. Врач называл цифры. Говорил, что в суматохе не записали всех. Оттого такая путаница и многие не могут отыскать потерявшихся людей. Я не запомнила эти данные точно, поэтому указать их не могу.
Мне забыли сделать обезболивание, когда обрабатывали рану. Я заревела. Кричать было стыдно. Врач спохватился и сделал мне уколы. Все лекарства и шприцы тут же, в ларьке, купила моя мама. Дополнительно — прививку от столбняка. Осколки искали, но не нашли.

— Без рентгена помочь не можем. Расковыряем ногу зря, — повторяли врачи. — Ищите, где работает рентген.
Удалили только мелочь. У мамы к этому моменту на бедре стоял пластырь. Она ходила. Мы приобрели болеутоляющие средства, много бинтов, хирургических салфеток и зеленку.

П.

Ольга Бугославская
Волга 2018 №9
литературная критика 

рецензия - Copy.JPG


Полина Жеребцова. 45-я параллель: Документальный роман. – Харьков: Фолио, 2017. – 506 с.


Новый роман Полины Жеребцовой, свидетельницы чеченских войн, повествует об участи грозненских беженцев в России. Полина и её мать ищут пристанища в расположенном на 45-ой параллели городе Ставрополе, после того как их собственный дом в чеченской столице был уничтожен при очередной бомбардировке. Время действия относится к 2005-2006 годам.

Любой роман Полины Жеребцовой – копилка историй. Здесь множество сюжетных ответвлений и лиц, возникающих перед читателем лишь единожды. Будучи соединёнными в общее повествование, эти рассказы и образы складываются в реальность разнородную, пёструю, пугающую, иногда почти фантасмагорическую. Картина как будто пишется то рукой русского художника-передвижника, то отчаянного сюрреалиста, создающего самые немыслимые композиции. А сам автор выступает то публицистом, то гневным проповедником, то психологом, то отстранённым хроникёром, то мистиком-духовидцем.

В романе можно выделить три основные линии: пребывание Полины и её мамы в Ставрополе, история геев Николя и Захара и жизнь ставропольской деревни Бутылино, где Полина смогла приобрести временное жильё. Их объединяет фигура главной героини. Воспитанная в строгих правилах русская девушка-мусульманка, без преувеличения человек чести и долга, оказывается в мире перевёрнутых моральных норм, в котором культивируется сила и её главный атрибут – деньги. Тех, кто нуждается в поддержке и помощи, в этом мире принято унижать и бить. Оказавшись в этих условиях, героиня не прогибается «под изменчивый мир», не отвечает злом на зло и не ломается. Вокруг воруют, пьют, обманывают, продаются. Полина не принимает правил этой «игры». Это не может не вызывать восхищения. Но повода для оптимизма читатель здесь не найдёт.

Вся ситуация чудовищна: юная героиня, потерявшая на войне всё самое ценное – здоровье и родной дом, вынуждена нести на себе абсолютно непосильный груз проблем и забот. Высокие представления о морали в аду не помогают, без них героине было бы легче выжить. Бесконечная череда несчастий становится причиной психической болезни её бедной матери, человека по природе щедрого и благородного. «Терпение и труд всё перетрут» – совсем не те слова и не тот вывод, которые приходят на ум в связи с историей Полины. Роман написан не для того, чтобы вселить в читателя веру в себя и человеческую стойкость. По крайней мере, не только для этого. Простая мысль, которая постоянно стучится в голову: «Человек не должен так страдать. Люди не могут так обращаться друг с другом. Так жить нельзя». 


О рассказчике много говорит стиль изложения. В повествовании Полины Жеребцовой иной раз соседствуют несовместимые, казалось бы, стилистические элементы. Например, изображая разгул стихии, автор использует и выразительную поэтическую метафору, и газетное сообщение: «Листья кружились в смертельном танце. Транспортное сообщение приостановилось». Здесь нет диссонанса. Автор в каждом случае выбирает те слова, которые наилучшим образом подходят к описанию, не подгоняя их друг к другу, и в этом тоже выражается его предельная честность.

В романе вскрыты негласные законы нашей жизни. Неутешительный факт: людям по-прежнему не чуждо стремление превратить других людей в своих рабов. Со времён восстания Спартака в этом смысле ничего не изменилось. Это беспроигрышный и надёжный способ самоутверждения. Тема рабства, не метафорического, а буквального, проходит через весь роман. Полина и её мама оказываются в Ставрополе без денег, без прописки, без связей. Что с ними происходит? Окружающие пытаются им помочь? Нет. Окружающие, за очень редким исключением, стараются воспользоваться их беспомощным и зависимым положением, чтобы превратить даже не в слуг, а именно в бесправных и безропотных рабов.
Так поступает домохозяйка, которая заставляет их обслуживать себя и до глубокой ночи работать по дому. Все работодатели, которые взваливают на одного человека обязанности четверых, лишают его выходных, нагло обворовывают, платят, если вообще платят, гроши, норовя при этом подсунуть фальшивые монеты. Положение несчастных беженцев осложняется тем, что у них вымогают взятки, им не отдают положенные документы и так далее и так далее. Всё это объясняется далеко не только стремлением к банальной выгоде. Важнейший мотив – чистая радость от унижения ближнего. Директор магазина, в котором работает Полина, запрещает сотрудникам даже присаживаться на стул, отлучаться не только на обеденные перерывы, но даже и в туалет, разговаривать между собой… Не ради денег, а «для души».


Документальный роман Полины Жеребцовой, 2017.jpg

Другой важнейший акцент романа – роль предрассудков, предубеждений, особенно тех из них, которые успели отлиться в пресловутые традиции. В одном случае они играют роль лома, крушащего судьбы. Это относится, например, к традиции выдавать малолетних дочерей замуж по решению родителей. В другом – искажающего кривого зеркала, в котором кровожадный и жестокий бандит-убийца предстаёт в качестве «настоящего, сильного мужчины», достойного уважения, а совершенно безобидный юноша-гей вдруг оказывается страшным преступником, заслуживающим смертной казни. Сама Полина, как и её мама, начиная с того момента, когда разгорелась чеченская война, играют одну и ту же роль – чужих среди своих. Чужие русские среди чеченцев, за пределами Чечни они немедленно получают ярлык «чеченских террористок», понимают, что жить среди русских не смогут. И здесь и там женщины, не причинившие никому никакого вреда, постоянно сталкиваются с лютой враждебностью, которая отнимает у них последние душевные силы, вынуждая защищаться, иногда с оружием в руках.

История Николя и Захара соединяет в себе самые невероятные повороты, вступая в диалог одновременно с романом Ханьи Янагихары «Маленькая жизнь» и с сериалом «Секс в большом городе». Здесь гротеск поворачивается к читателю всеми своими гранями. И самой страшной, почти босховской, стороной, когда преследования и угроза физической расправы выталкивает героев в страшную голодную нищету, вынуждая жить среди бомжей на городской свалке. И довольно комичной, когда Полина, девушка строгих традиционных правил, оказывается вовлечённой в любовный треугольник, другими участниками которого являются бисексуал и гей.

И наконец – село Бутылино. Взяв кредит под грабительский процент, ведь не ограбить беззащитного человека – грех, Полина покупает жильё в деревне под Ставрополем. У неё появляется возможность получить прописку, без которой у неё нет никаких прав. По сравнению с происходящим в Бутылино пьеса Горького «На дне» представляет собой описание спокойной и вполне благополучной жизни. Население деревни – отсидевшие уголовники, убийцы и воры, горькие пьяницы и умалишённые. Бытовуха, грязь и жестокое живодёрство как средство выяснения отношений между людьми – среда, в которой оказываются Полина с мамой, «счастливо» обретшие, наконец, «крышу над головой». Позиция мужественной Полины безупречна. Она не жалеет себя, но и не рассыпается в елейном сочувствии к «униженным и оскорблённым». Она слишком хорошо знает жизнь и людей, чтобы чему-то удивляться и обманываться на чей-то счёт. Но здесь, в окружении безнадёжно опустившихся людей, которые даже не пытаются отдать себе отчёт в своих поступках, главная героиня выступает тем необходимым праведником, чей пример может переломить ситуацию и изменить положение вещей. Полина не делает ничего специально и напоказ. Она всего-навсего живёт, не подчиняясь дикому закону джунглей и не позволяя себе погрузиться в морок царящего вокруг абсурда.
Её скупые, немногословные поучения, адресованные местным детям, обретают силу библейской проповеди. Она оказывается тем необходимым человеком, от которого эти несчастные дети узнают о существовании привязанности и любви.

Отказ от моральных ориентиров ведёт всех нас в нечеловеческое состояние, условно говоря, в деревню Бутылино. Идея, казалось бы, не новая. Но здесь она оплачена той высокой ценой, которая возвращает ей первоначальную силу и безоговорочную убедительность. 

Ольга Бугославская
Волга 2018 №9
Журнальный Зал.


Переиздание Чеченского Дневника «Муравей в стеклянной банке»!
Документ о войне по дням и часам, свидетельство о мирных жителях, голоде, бомбежках и выживании. И еще это книга о любви и вере, переведенная на многие языки.


В магазине Лабиринт можно заказать книгу по России и всему миру:

ЛАБИРИНТ
МОСКОВСКИЙ ДОМ КНИГИ




По Дневнику ставят пьесы и проводят театральные читки в разных странах.
Опубликовало книгу издательство "ВРЕМЯ" (именно в этом российском издательстве публикуют книги С. Алексиевич и А. Солженицына)



ПОЛИНА ЖЕРЕБЦОВА..jpg


ЭХО РОССИИ О ПЕРЕЗДАНИИ:

«Муравей в стеклянной банке. Чеченские дневники 1994-2004» Полины Жеребцовой переиздан в России, издательством ВРЕМЯ.

"Моя правда, - пишет автор книги Полина Жеребцова, - это правда мирного жителя, наблюдателя, историка, журналиста, человека, который с девяти лет фиксировал происходящее по часам и датам, писателя-документалиста".

Полина Жеребцова родилась в 1985 году в городе Грозном и прожила там почти до двадцати лет. В 1994 году начала вести дневники, в которых фиксировала происходящее вокруг. Дневники охватывают детство, отрочество и юность Полины, на которые пришлись чеченские войны. Учеба, первая влюбленность, ссоры с родителями - то, что знакомо любому подростку, - соседствовали с бомбежками, голодом, разрухой и нищетой.

Книгу «Муравей в стеклянной банке» Полина Жеребцова посвятила: «Многонациональному населению Чеченской Республики, которое бомбили с неба и обстреливали с земли».

Полина Жеребцова описывает свое детство и раннюю юность, время, которое считается у людей самым счастливым и беззаботным. Первую из своих тетрадей девятилетняя девочка начала 25 марта 1994 года. В школьных тетрадках среди нарисованных принцесс детским почерком написано о событиях, известных нам по выпускам новостей.

1994 год, Чеченская республика


            Полина с мамой Еленой. Полине 9 лет, возраст, когда она начала вести свой первый дневник (1994 год)


Записи она делала регулярно в течение 10 лет. Взрослеющая девочка писала каждый день, грея в руках замерзающую шариковую ручку, писала под звуки выстрелов, при свете керосинной лампы и самодельной коптилки. И в какой-то момент эти записи перестали быть просто личным дневником, приобрели ценность, не только как исторический документ, но и как событие литературы.

Сначала записи Поли совсем детские – о том, что на Новый год мама сшила костюм Красной шапочки, а Полине так хотелось быть снежинкой, как все девочки, о книге «Три мушкетера» и дне рождения подруги. Но вскоре в Грозном настали тяжелые времена: «на работе маме не платят», «с едой плохо».

Это только начало, даже суп из куриных лап вместо курицы скоро отойдет в область хороших воспоминаний. В магазине в очереди за хлебом люди дерутся. Плачут дети, кричат женщины. Первый обстрел. Снайпер, стреляет по девочке и ее маме. Убитый русский солдат лежит на улице, его письмо к жене читают дети. Сначала Полина боялась мертвых и закрывала глаза.

Полине девять лет. В городе Грозном на улице Заветы Ильича во время обстрела она сидит на старых санках в коридорной нише, прижавшись к матери. Мама обнимает девочку и говорит: «Сегодня мы умрем, но ты не бойся». «В моей жизни с осени 1994 солнце восходило множество раз, и я научилась классифицировать свой страх, как древний объект сознания», – напишет Полина, вспоминая этот день 10 лет спустя.

От тетради к тетради видно как взрослеет автор. Честность, смелость, твердость и чистота, тяга к знаниям и готовность прийти на помощь.

Полина подписывает каждую запись дневника, меняется настроение – изменяется подпись: Поля, Патимат, Патошка, царевна Будур. Рисует принцесс и русалок. Дерется с обидчиками в школе. Лечит больную кошку.

В поздних тетрадках восемнадцатилетняя недотрога в большом платке снова и снова торгует на рынке, нянчит соседских детей, поступает в вуз и учится в школе корреспондентов. Слова, которые пишет Полина, имеют вес, ее стихи и статьи – печатают. Но дневники – самый главный труд ее жизни. Свидетельство современника, подробное и беспристрастное, даже если он – ребенок, дороже и весомее официальных документов. Это понимали и признавали и те, кто был рядом.

Маленький летописец смутных времен Полина Жеребцова выбрала своим девизом фразу Цицерона: «Подвергай сомненью все». Девочка, выросшая в Грозном, не пишет о политике. Она записывает истории. Никого не обвиняет и не оправдывает, просто записывает.

Сосед-пьяница, не побоялся полезть на вышку за оставленным на погибель котенком. Соседка, помогавшая при переезде, украла сумки с чужими вещами. Ветеран войны плачет на остановке – его выгнали из квартиры. Две девочки молятся перед иконой, чтобы бандит, который ломится в дверь, не убил их мам. Старенькая учительница собирает по разбитым домам книги: «Надо спасти историю!»

Полине свойственно замечать полутона и оттенки, ее интересует цвет глаз и характер человека, а не его национальность. Девочка фиксирует поступки людей – добрые и подлые, но героев своих записей милосердно скрывает под псевдонимами. Пишет о школе, об учителях, о подругах, о мальчишках которые нравятся, о первой детской влюбленности в «Аладдина» – юношу, который на руках вынес ее из-под обстрела.

Тогда Полина была ранена и осколки снаряда в ноге еще долго давали о себе знать, прооперировали девочку в полевом госпитале МЧС только через год.

С 9 лет Полина работает, «как дети в царское время», так говорит ее мама. Мама Полины – человек с горячим сердцем, характер у нее непростой, рука тяжелая, а нервы расшатаны ужасами военной жизни. Но у этих двоих нет никого на целом свете. Когда мама выбивается из сил, ее поддерживает и спасает Полина, когда болеет дочка, на помощь приходит мать.

Из разрушенных квартир девочка берет только еду – чтобы выжить. «Никогда не бери чужого», – учит Полину мама. Среди всеобщего мародерства и воровства они единственные ходят в старой и рваной одежде, но никогда не берут чужого – ни у живых, ни у мертвецов. Такая позиция у соседей вызывает уважение и ненависть.

По событиям и реалиям эта книга – описание ада, 10-летнего непрерывного страдания, не прекращающегося ни на час. Ледяные комнаты с выбитыми стеклами, провалившийся паркет, промокшие ноги и не снимаемая неделями обувь, потери, боль и страх.

Десять лет подряд Полина и ее мама носили воду в ведрах. Идти за ней приходилось далеко, это было опасно, повсюду стреляли. А потом нужно было фильтровать мутную и грязную воду через марлю. Все это было в наше время начало 21 века. Но книга – не об этом, а о том, что действительно имеет смысл.

Девочка, родившаяся в 1985 году в СССР, воспринимает себя не русской или чеченкой, а гражданином мира. Ее родина – страницы книг, написаны на русском. Но в разрушенном войной Грозном слово «русский» – позорное клеймо. Русские «виноваты» во всем, хотя они сами – страдающая сторона.

За русское имя девочку бьют сверстники в школе, в каждой из пяти школ, где довелось учиться. С годами Полина научилась драться, отстаивать свое достоинство. В книге множество эпизодов, свидетельствующих о том, что храбрость и стойкость вызывают уважение, а трусу – не выжить. Враги всегда бросают вызов, присматриваются – как поведет себя жертва, сломается, или выстоит.

В России, куда мама и дочь Жеребцовы попадают в конце книги, их считают «чеченками», и они снова – бесправные изгои. Полина не раз повторяет, что она – человек мира, в ее роду сплелись множество кровей. Понятие «личность» для нее значит больше, чем «представитель какого-то народа», а культурная идентичность – больше, чем национальная.

От ежедневной ходьбы по базару болят ноги, от голода износились желудок и печень, слабое сердце работает с перебоями, раны от осколков на ноге – наследство войны. В списке ценного имущества, которое Полина с мамой вывезли из Грозного – только тетрадки с дневниками и кошки.

C 2002 года Полина Жеребцова стала работать журналистом. Была принята в Союз журналистов России, в финский ПЕН-клуб. Лауреат международной литературной премии им. Януша Корчака (2006) сразу в двух номинациях за (военный рассказ и дневниковые записи). Финалист премии им. Андрея Сахарова «За журналистику как поступок» (2012) Лауреат международной литературной премии им. Эрнеста Хемингуэя (2017) Дипломант премии им. Исаака Бабеля (2018).
Автор пяти книг о Кавказе. Проза П. Жеребцовой переведена на многие языки мира





Latest Month

July 2019
S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   

Tags

Syndicate

RSS Atom
счетчик посещений
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner